Платоновское философское общество
Plato
О нас
Академии
Конференции
Летние школы
Научные проекты
Диссертации
Тексты платоников
Исследования по платонизму
Справочные издания
Партнеры
Интернет-ресурсы

МОО «Платоновское философское общество»

НАЗАД К СОДЕРЖАНИЮ

МАТЕРИАЛЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ ПО ИСТОРИИ ПЛАТОНИЗМА ВЫП.1 с. 73

И. Г. РЕБЕЩЕНКОВА

ЭРОС, РАЗУМ, ПОЗНАНИЕ В ФИЛОСОФИИ ПЛАТОНА

Европейская философия развивалась таким образом, что такие ее разделы, как философия любви, философия разума и философия познания, оказались в конечном счете не связанными или, по крайней мере, незначительно связанными между собой. Одной из причин такого положения является неравномерное развитие этих разделов. Философия любви, в отличие от философии разума и познания, предстает менее развитой, по крайней мере в послеренессансное время. А. Шопенгауэр в свое время, не сомневаясь ни в реальности любви, ни в ее важности, высказал удивление по поводу того, что любовь — предмет, который играет столь значительную роль во всей человеческой жизни, — до сих пор почти совсем не подвергалась обсуждению со стороны философов и представляет для них неразработанный материал.1 Впоследствии В.Ф. Эрн в работе, посвященной Платону, отметил существование в новоевропейской философии осознанной установки на то, что он назвал без-эросностью. «В своей магистрали, — утверждал он в связи с этим, — новая и новейшая философия есть философия принципиальной, методологически провозглашенной без-эросности».2 В качестве примеров и доказательства своего утверждения он приводил, в частности, кантовскую теорию разума и позитивистскую (контовскую) философию, враждебную к «мечтательной метафизике».

В результате пренебрежительного, а порой и негативного отношения к любви в философии сложились как бы аскетические образы познания и разума, в которых отсутствует элемент эротичности. Эротическое начало, впрочем, как и вся эмоционально-волевая сфера человеческой психики, не учитывалось в этих образах как субъективное, препятствующее достижению желанной объективности, ведущее к заблуждению. Однако такое обедненное, рафинированное представление о человеческом познании не позволяет отобразить ни полнокровности, ни многомерности познавательного процесса, ни экзистенциально-онтологических истоков познавательной деятельности человека, ни реального предназначения этой деятельности. Кроме того, эрос рассматривался нередко как чуждый и даже враждебный рассудку, разуму и познанию. Такое представление об эросе было также недостаточным, не отображающим в полной мере его природы.

Учитывая сказанное, становится очевидной необходимость преодоления, с одной стороны, имеющихся в гносеологии односторонних взглядов на разум и познание как явлений, чуждых любви, а с другой стороны, — существующего в философии любви представления об эросе как о явлении, исключающем разумные и познавательные элементы. Иначе говоря — необходимость преодоления разрыва между философией любви, философией разума и философией познания очевидна.

Серьезной философско-теоретической предпосылкой для установления взаимосвязи указанных разделов философии и, следовательно, переосмысления всех трех феноменов — любви, разума и познания — является философия Платона. Именно Платон, как известно, стоял у истоков всех интересующих нас здесь философских учений — о любви, разуме и познании. За заслугу в отношении философии любви он был назван даже «философским первоапостолом Эроса».3 Действительно, Платон, пожалуй, больше всех занимался вопросом любви. К сожалению, его вклад в разработку этой области философии не всегда оценивался по достоинству. Так, Шопенгауэр утверждал, что все то, что древнегреческий философ говорил по этому поводу, не выходит из области мифов, легенд, шуток.4 Но вместе с тем существует и мнение о том, что «любовная аналитика — едва ли не самое впечатляющее из всего написанного Платоном».5

Учение Платона о любви заслуживает внимания и высокой оценки не только потому, что Платон стоял у истоков эротической философии, имел в дальнейшем последователей, но также и потому, что его учение об эросе содержало в себе богатство намеченных им «точек» и «линий» возможного осмысления как самой любви, так и сопряженных с ней явлений, в том числе и разума, познания, вплоть до самого человека и бытия в целом. Вот почему важным и актуальным оказывается выявление всех потенций эротической философии Платона, способных обогатить другие области философии, в том числе онтологию, антропологию, гносеологию.

Выяснение интересующего нас в данном случае гносеологического потенциала платоновского учения об эросе предполагает воспроизведение этого учения, основных его положений, включающего хотя бы краткое выявление его корней в предшествующей Платону культуре и в жизни самого философа. Корни платоновских размышлений о любви уходят как в учения ранних греческих философов, так и в еще более древние пласты культуры, именно в мифологию. Можно утверждать, что «Платон дал законченную форму воззрениям на мировые основы любви, тому интуитивному постижению ее сущности, которое уже и прежде во вдохновенных порывах, близких к полному выражению, прорывалось у предшествовавших ему мудрецов и поэтов благословенной Эллады».6 А.Ф. Лосев назвал платоновский эрос творческим синтезом бывших до него элементов, «окрылявших эллинские философские грезы».7 Определенное постижение любви содержалось прежде всего в мифологических представлениях, запечатленных в «Теогонии» Гесиода, в орфизме, в учении Эмпедокла, объединенных между собой тем, что эрос в них представлен в качестве древнейшей космической силы, оформляющей хаос. Такое понимание господствующего в мире начала в античной культуре противостояло в определенном смысле иному пониманию, именно идее Анаксагора о существовании Нуса — единого, бесконечного, самодержавного мирового Ума.

Кроме влиятельного представления о космическом эросе в древнегреческой философии сложился еще один образ его как индивидуального влечения, притяжения одного существа к другому, словом, того, что было названо лирическим эросом.

Лосев, фиксируя антитезу космического и индивидуального эросов, полагал, что «эти две концепции и воспринял Платон, своеобразно переработавший их и создавший из них свой гениальный синтез, оставшийся бессмертным».8

Важнейшей предпосылкой возникновения и эволюции взглядов Платона на эрос является жизненный опыт самого философа. В.С. Соловьев стремился объяснить тот факт, что философ, занимавшийся отвлеченными размышлениями о гносеологических и метафизических вопросах и не интересовавшийся эросом, на определенном этапе своей жизни обращается к новому для него предмету — к любви. Он увидел причину этого обращения в эротическом кризисе, сознательно пережитом Платоном в середине его жизни и увековеченном в «Федре» и в «Пире».9 Аналогичную точку зрения высказывал Эрн, констатировавший, что существование первоначального «без-эросного» этапа в философии Платона даже может считаться этапом его борения с эросом. «Мы имеем все основания догадываться, — утверждал он, — солнечный экстаз Платона связан с новым эротическим опытом и с новым постижением Эроса».10 Лосев также усматривал в жизни Платона некий переломный момент, когда «Платон, вдруг прозревши тайну любви…начинает класть понятие Эроса в основу всей своей философии».11

Именно то обстоятельство, что понятие эроса было положено в основу платоновской философии или, по крайней мере, как полагал Соловьев, оставило глубокий и неизгладимый, хотя и косвенный, след во всем его дальнейшем образе мыслей, побуждает к более тщательному рассмотрению учения Платона о любви.

Хотя подлинная ценность любви, как и ее сущность, постигается с трудом, тем не менее она составляет достойный предмет для философских размышлений. «Люди совершенно не сознают истинной любви, — утверждается в платоновском «Пире», — ибо, если бы они сознавали ее, они бы воздвигали ей величайшие храмы и алтари и приносили величайшие жертвы…».12 Такой высокой оценке любви противостоит апология противоположного, именно без-эросного, отношения к миру, содержащаяся в платоновском «Федре», где эрос представлен в качестве негативного явления — в виде страстного, необузданного стремления к удовольствию, покоряющего, принижающего до положения раба, разрушающего то, на что оно направлено. Находящиеся под властью бога любви Эрота, «влюбленные сами соглашаются с тем, что они скорее больны, чем находятся в здравом рассудке, и знают, что плохо соображают, но не в силах с собой совладать».13 Но если представлять эрос указанным способом и считать любовь болезнью, то естественным оказывается вопрос о том, не будет ли справедливым предпочтение без-эросного отношения к объекту эротическому отношению? Ответ на этот вопрос зависит от понимания сущности и функций любви.

Новое отношение к любви и новое понимание ее природы Платоном проявилось в его «покаянной песне». Заслужив прощение, совершившееся в «древнем очищении», Платон в «величайшем враге узнал величайшего друга».14 Понять эту существенную метаморфозу можно только, если учесть то, что Платон никогда полностью не отрицал существование эроса, о чем свидетельствует, например, то, что он называл себя эротикой, «любовником истины», говорил о постижении истины в эротических терминах. Точнее, он никогда не отрицал Эрота в его бестелесной, сверхчувственной ипостаси. Платон, по мнению Эрна, отрицал, скорее, «человеческую способность достойно пережить его дар».15 Он боролся не с самим божеством, а лишь с человеческими и, следовательно, доксическими представлениями о любви, заслоняющими самую ее сущность.

В противоположность порицанию, отвержению эроса, софистическому обоснованию достоинств без-эросности пафос платоновской философии проявился в признании, вслед за своими предшественниками, древности, величия, вездесущности, всеобщности, могущества, причастности ко всем делам людей и богов эроса, словом — эротичности сущего. В «Пире» Платон утверждает, что Эрот живет «не только в человеческой душе и не только в ее стремлении к прекрасным людям, но и во многих других порывах, да и вообще во многом другом на свете — в телах любых животных, в растениях, во всем, можно сказать, сущем, ибо он бог великий, удивительный и всеобъемлющий, причастный ко всем делам людей и богов».16 Платон, таким образом, узрел в любви величайшую мировую силу, которой подчинены не только живые существа, но и которая является всеобщим основанием порядка и гармонии мира в целом.

Тяготение, взаимное притяжение частиц, целесообразная работа организма, согласованное движение его частей, нерушимая стройность движения космических тел — все, что выступает предметом изучения естественно-математических наук, предстает проявлением начала любви. А если эрос универсален, т.е. все бытие эротично, тогда постижение сущности эроса и его разнообразных проявлений по сути является постижением самого бытия (как природного, так и человеческого). Справедливым будет и обратное: постижение бытия — это постижение любви, царящей в нем. Причем существующие в мире неоспоримые согласования, соединение, сродство, целесообразность совместных действий — все частные проявления мирового порядка находятся в поле внимания ученых, философов, поэтов, различие результатов которых заключается лишь в форме их выражения. В связи со сказанным можно согласиться с утверждением, что «действительным объектом научного исследования мира является ...любовь».17 Естествоиспытатели и математики выражают свое постижение эротической сущности бытия в математических формулах, отражающих законы мира. Философы эту же сущность, не исчерпывающуюся для них одним лишь внешним, механическим проявлением, представляют как универсальный принцип мировой согласованности, неизменности, единства и вечности. Поэты же выражают эротику бытия, например, в следующей форме: «Не любовь ли движет сферы мировые, не на ней ли остов мира утвержден?» (Шиллер).

Нетрудно заметить, что эротическая философия является одновременно онтологией, а онтология — эротичной. И не случайно поэтому Лосев усматривал в платоновских диалогах, посвященных эросу, и в его «Государстве», с одной стороны, анализ самой действительности с точки зрения присутствия в ней эротического начала, с другой стороны, создание глубинно-онтологической концепции эроса. Причем стремление достигнуть решения этих задач явилось, по словам Лосева, для Платона «целой трагедией всей его философии и жизни».18

Слияние онтологии и философии любви, порождающее эротическую онтологию, составляет предпосылку для дальнейшего осмысления человека, его свойств и деятельности.

То обстоятельство, что пронизывающий все мироздание эрос проникает необходимым образом и в душу человека, наполняет ее, делает ощущаемой и постигаемой, позволило Платону рассматривать любовь уже не только как космическую силу, но и как важнейшую, существенную характеристику человеческой природы. Так, уже выяснение причин существования любви у Платона происходит в ходе размышлений о человеке и его эволюции. Вопрос об эросе у него, таким образом, становится антропологическим, а вопрос о человеке — существенно эротическим. То что эротическая и антропологическая темы, длительное время не связанные между собой, оказываются сопряженными в платоновской системе, оказалось важным в дальнейшем и для осмысления познавательной деятельности человека. Размышления Платона об эросе — это, следовательно, «не отклонение в сторону от этого антропологического вопроса, а истинное и глубочайшее диалектическое продвижение к его разрешению».19

Платоновская антропология, как известно, мифологична. Об этом свидетельствует мифологический сюжет о существовании андрогинов, после рассечения которых на части и возникает любовь между человеческими существами. Любовь предстает уже в качестве влечения, соединяющего половины этих существ в одно целое и исцеляющего тем самым человеческую природу.20

Существенное значение для осмысления как самого эроса, так и разума вместе с познанием имеет идея Платона (пусть и выраженная в мифологической форме) о неполноте, несовершенстве и в этом смысле неполноценности человека. Он не является сам для себя достаточным. О том, что человеку чего-то недостает, свидетельствует существование у него беспокойства, тоски, желаний и стремлений. Действительно, у самодостаточного существа не должно быть вожделений и связанных с ними состояний беспокойства. «Не достает же, — по мнению Платона, — того, что отнято».21 Что же, спрашивается, отнято у человека, с его точки зрения? А отнято у него существенное для его природы, именно, внутреннее единство самой человеческой сущности, ее целостность. Утрачена органическая связь, слитность человека с себе подобным. Таким образом, утрата целостности — это потеря чего-то, подобного себе, чего-то «своего». В «Лисиде» Платон говорит о влечении к себе подобному, к «своему». Однако существование у человека влечения означает, наряду с желанием собственного восполнения, преодоление своего Я, выход за свои собственные пределы, для которых человеку и нужна «экспансивная сила любви». Обращенность эротического влечения вовне означает одновременно обращенность и на самого себя. Поиск «своего» невозможен без знания самого себя. Ведь опознание «подобного себе» возможно лишь при существовании оснований для идентификации, которые могут возникнуть в самоощущении человека, включающем в себя и ощущение своей незавершенности, ущербности. Это, в свою очередь, составляет предпосылку для самосознания и самопознания.

Любовь как одержимость стремлением «слиться, сплавиться с возлюбленным в единое существо»22 укоренена в самой природе человека, изначально имеющей целостный характер. Исток этого влечения теряется в темных глубинах бессознательной и неразумной сферы. «Ясно, — говорится у Платона, — что душа каждого хочет чего-то другого, чего именно, она не может сказать. И лишь догадывается о своих желаниях, лишь туманно намекает о них».23

Называя любовь божественным состоянием, Платон явно отождествляет ее с неистовством (манией). Определяя ее однозначно как «некое неистовство» или говоря о «любовном неистовстве»,24 он предлагает учитывать существование двух видов неистовства: как следствие заболеваний и как божественное отклонение от того, что обычно принято. Поскольку неистовство входит, по словам Платона, в «божественную любовь», постольку возможным становится говорить и о «божественном неистовстве».25 Неистовство, сопряженное с неумеренностью любовных вожделений, с необузданностью (соответствующей «разнузданному Эроту», «Эроту-насильнику»), проявляется в различных формах. Но независимо от конкретных форм проявления, характеризующих эротическое влечение неистовства, исступленности, одержимости, они являются теми факторами, благодаря которым любовь противостоит, говоря словами Платона, «здравому рассудку», «рассудительности», «разуму». Более того, эротическое влечение возникает и существует не просто вне рассудка и разума, а как бы вопреки им.26

Таким образом, любовь у Платона предстает в виде силы, не только не совпадающей с рассудком и разумом, но противостоящей им, выступающей как нечто чуждое, властвующее над ними и даже уничтожающее их. Эрос, по Платону, — это то, что, «заполняя душу страстным началом, мутит рассудок безумием».27

В системе платоновских взглядов на любовь неистовство эроса трактуется не как негативное, а, скорее, как благоприятное для человека явление. Именно с помощью неистовства, явно противостоящего здравому рассудку, по мнению Платона, осуществляются необходимые людям и обществу прорицания, предсказания, исцеления от болезней, творчество.28 Приводя подобного рода примеры и доказательства «прекрасного действия неистовства», Платон делает выводы о превосходстве этого состояния («неистовство, которое у людей от бога, прекраснее рассудительности, свойства человеческого»29), об его значимости в творческом процессе («творения здравомыслящих затмятся творениями неистовых»30), в конечном итоге — о его предназначении («неистовство боги даруют для величайшего счастья»31).

Эрос в такой трактовке превосходит не только рассудок, но и разум, ибо последний понимается чаще всего как созерцание своего объекта и в этом смысле как ограниченная способность. Любовь же — это не только устремление, влечение, т.е. не только нечто потенциальное, но и деятельность, точнее деятельность порождения. Иначе говоря, любовь — это и актуализированное желание, завершающееся порождением нового, рождением нового существа. Связывая эрос с достижением блага, определяя любовь как стремление «к вечному обладанию благом»,32 Платон полагал, что любящие благо и стремящиеся к нему «должны родить в прекрасном как телесно, так и духовно».33 Рождение в красоте Лосев назвал «наиболее глубоким центром сократовского Эроса».34

Существует как бы необходимость, предопределенность именно деятельности порождения. Почему именно рождение, а не иные виды человеческой деятельности, завершает эротическое влечение? Дело в том, что, во-первых, рождение, телесное или духовное, является всегда творчеством. Творчество же трактуется как «все, что вызывает переход из небытия в бытие».35 Рождение как творчество, во-вторых, — это способ преодоления смертности, временности, переход к бессмертию, погружение в вечное, слияние с вечным. «Рождение — это та доля бессмертия и вечности, которая отпущена смертному существу. Но если любовь…есть стремление к вечному обладанию благом, то, наряду со благом, нельзя не желать и бессмертия».36 Устремленность к бессмертию заложена в глубинах всех бытийных структур, во всех живых существах. «Смертная природа стремится стать по возможности бессмертной и вечной. А достичь она этого может только одним путем, — утверждал Платон, — порождением, оставлял всякий раз новое вместо старого».37

Итак, если душа в своей разумной части созерцательная (она «питается созерцанием истины», «созерцает самое справедливость, созерцает рассудительность, созерцает знание», в конечном итоге, «насладившись созерцанием всего того, что есть подлинное бытие»38), то в своей эротической части она активна, действенна. Активность эроса проявляется и в отношении влюбленного к объекту вожделения: он оберегает, изолирует его от влияний извне, от всяких воздействий, нанося ему тем самым вред. Кроме того, влюбленный изменяет объект своей любви таким образом, каким он ему будет всего приятнее, старается сделать объект слабее и беспомощнее себя. В результате активного воздействия субъекта любви на свой объект их эротическое отношение становится не простым согласованием, а наиболее тесным, интимным и в этом смысле наиболее совершенным их соединением, доведенным до слияния.

Эротическое отношение человека к другому человеку, к внешнему миру, к его прекрасной и благой сущности одновременно является и познавательным отношением. В любви и происходит познание как объекта вожделения, так и самого себя. Справедливо и обратное: в познание включено эротическое влечение. В известном смысле познание и эрос сливаются в единое целое в рамках человеческой души, и это единство обеспечивает постижение человеком мира, делает возможным его существование. «Наслаждаясь в субъективных ощущениях любви, — поясняет комментатор Платона, — мы в сущности некоторым объективным образом приобщаемся бытию мира вето истине, свершаем некоторый акт чистейшего познания».39 Наиболее совершенной формой любви в платоновской философии предстает любовь к истине, к мудрости. «Священная любовь к мудрости» ведет к тому, что человек, достигнув этой мудрости, тем самым достигает своего предназначения, заключающегося в том, чтобы не потеряться в этом мире, не раствориться бесследно в нем, а быть «как один живой аккорд в бесконечной гармонии целого».40

Поскольку эрос сливается с познанием, постольку требует признания и единство философии любви с философией познания — как считал Лосев, «синтез гносеологии с Эросом». В связи со сказанным Лосев утверждал: «...бессознательно, но Платон...сумел согласовать с Эросом свою теорию познания, так что последняя получает в “Пире” уже особый и новый смысл».41 Кроме того, ссылаясь на специальную работу, содержащую анализ соотношения эроса и познания,42 Лосев пришел к выводу, что они сопоставимы прежде всего по объектам, которые относятся либо к низшему, либо к высшему уровню. К низшему уровню объектов познания относятся зримые виды (изображения, тела), а эроса — красивые тела и красивые души. К высшему уровню объектов познания относятся умопостигаемые виды (математические образы, идеи), а эроса — прекрасное, идея прекрасного. Эрос и познание сопоставимы также и по способам их осуществления, опять-таки низшим и высшим. К низшим способам познания относятся мнение, предположение, вера, а к низшим формам эроса — то, что названо эротикой, т.е. созерцание и порождение с целью обретения бессмертия в телесном. К высшим способам познания относятся мышление, достоверное знание, а к низшим формам эроса — высшее созерцание и порождение духовного, истинной добродетели, а не ее призраков.43

Однако дело не только во внешнем сравнении познания и эроса как различных сфер, но и в осознании их органической взаимосвязи, выражающейся во взаимном влиянии друг на друга, во взаимном порождении друг друга. К этому подводит платоновская философия, основную мысль которой С.Н. Булгаков резюмировал следующим образом: «Истина открывается только любви, эротическому безумию, экстазу»44 Такое постижение истины и есть путь к благу, блаженству, бессмертию.

Таким образом, размышления Платона об эросе, разуме, познании выводят его необходимым образом к единству философии бытия, философии человека, философии любви, философии разума и познания, которое нуждается в дальнейшем осмыслении и обосновании.


ПРИМЕЧАНИЯ

1Шопенгауэр А. Мир как поля и представление. Т. 2. М., 1993, С. 533.

2Эрн В.Ф. Верховное постижение Платона// Соч. М., 1991. С. 501.

3Там же. С. 520.

4Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. С. 533.

5Реале Д., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. Античность. СПб., 1994. С. 117.

6Фуллье А. Любовь по Платону. М., 1898. С. 7.

7Лосев А.Ф. Эрос у Платона// Вопросы философии.1988. № 12. С. 122.

8Там же. С. 124.

9Соловьев В.С. Жизненная драма Платона// Соч.: В 2 т. Т 2. М., 1988. С. 608.

10Эрн В.Ф. Верховное постижение Платона. С. 514.

11Лосев А.Ф. Эрос у Платона. С. 127.

12Платон. Пир. 189с.

13Платон. Федр. 231d.

14Эрн В.Ф. Верховное постижение Платона. С. 517.

15Там же. С. 520.

16Платон. Пир. 186а—b.

17Фуллье А. Любовь по Платону. С. 11.

18Лосев А.Ф. Эрос у Платона. С. 131.

19Эрн В.Ф, Верховное постижение Платона. С. 521.

20Платон. Пир. 191d.

21Платон. Лисид. 221е.

22Платон. Пир. 192е.

23Там же. 192d.

24Платон. Федр. 256d.

25Там же.

26Там же.

27Эрн В.Ф. Верховное постижение Платона. С. 511.

28Платон. Федр. 244а—245а.

29Там же. 244д.

30Там же. 225а.

31Там же. 245с.

32Платон. Пир. 204е—205а.

33Там же. 206b.

34Лосев А.Ф. Эрос у Платона. С. 134.

35Платон. Пир. 206е—207а

36Там же. 207d.

37Там же.

38Платон. Федр. 247.

39Фуллье А. Любовь по Платону. С. 15.

40Там же. С. 17.

41Лосев А.Ф. Эрос у Платона. С. 136.

42Boetticher C. Eros und ErKenntnis bei Plato. Berlin, 1894.

43Ibid. S. 13; см. также: Лосев А.Ф. Эрос у Платона. С. 136.

44Булгаков С.Н. Свет невечерний. М, 1994. С. 190.

©СМУ, 1997 г.

НАЗАД К СОДЕРЖАНИЮ