Платоновское философское общество
Plato
О нас
Академии
Конференции
Летние школы
Научные проекты
Диссертации
Тексты платоников
Исследования по платонизму
Справочные издания
Партнеры
Интернет-ресурсы

МОО «Платоновское философское общество»

БЕСЕДА О ЛОГОСЕ В ПЛАТОНОВСКОМ «ТЕЭТЕТЕ»
(201с — 210d)

т. в. васильева

I

Задача предлагаемой работы — привлечь внимание читателей к заключительному эпизоду платоновского «Теэтета» (201 с–210 d), пока еще не получившему, к сожалению, как по смыслу, так и по содержанию своему достаточно полного перевода ни на русский, ни на иные европейские языки 1. Эпизод этот интересен и важен тем, что в нем обсуждаются, определяются или просто упоминаются в тесной связи одного с другим основополагающие понятия древнегреческой философии, стоящие за такими труднопереводимыми на новые языки терминами, как ἐπιστήμη, δόξα, λόγος, στοιχεῖα, εἶδος, ἰδέα и пр.

Рассмотрению понятия ἐπιστήμη , которое в русском переводе по установившейся традиции передается как «знание», посвящен весь диалог, воспроизводящий беседу Сократа с математиком Феодором из Кирены и афинским юношей Теэтетом, чей облик и духовный склад оказались поразительно близкими Сократу.

«Что есть знание?», — спрашивает Сократ. «Знание — это искушенность мастера», — таков первый ответ Теэтета. «Но ведь каждый мастер искушен в своем ремесле, мы же ищем единый вид, выразимый единым словом» (145 d– 148 е). «Знание есть чувство», — это второй ответ (151 е). Но чувства несовершенны и непостоянны. Закрывши гла-


1 Здесь и в дальнейшем приводятся следующие издания переводов: Платон. Соч. Перевод В. Карпова, т. 5. СПб., 1879; Платон. Теэтет. Перевод с греч. и прим. В. Сережникова. М.–Л., 1936; Платон. Соч. в трех томах. Под общ. ред. А. Ф. Лосева и В. Ф. Асмуса, т. 2. М., 1970 (переводчик «Теэтета» — автор предл. статьи); Platons Werke, Übers, von F. Schleiermacher, v. 2, Bd. 1. Berlin, 1824; Die Gesamtausgabe von Platons Dialogen, Übers, von O. Apelt, Bd. 4; Leipzig, 1922; The dialogues of Plato, tr. by В. Jowett, v. III. Oxford. 1953; Plato. Oueres completes, v. 8, p. 2. Paris, 1955; Conford F. M. Plato's theory of knowledge. N. Y., 1935.

278


за, отвернувшись, в отдалении и через много лет мы продолжаем знать увиденное однажды. Чувство — еще не знание (151 е–169 е). Уступая настояниям Сократа, Феодор берет на себя роль своего учителя Протагора, чтобы защитить утверждение последнего: «Знание есть мнение», однако Сократ без труда опровергает ученика вместе с учителем. Сколько людей, столько и мнений. Но не всякого человека и не всякое мнение истинно. Знание — единое, непреложное знание — не есть мнение (170–187 в). Но ведь бывает мнение, согласное с истиной. «Не следует ли сказать, что истинное мнение есть знание?» — таков третий ответ Теэтета, произнесенный с далеко уже не той решительностью, какая звучала в первых его ответах. Ты прав, соглашается Сократ, какое же знание бывает помимо истинного мнения! Однако истинное мнение бывает и помимо знания. Судья, выслушивающий речи истцов и ответчиков, не мог бы судить, если бы он не получал истинного мнения, но знания он, не побывавший на месте преступления, иметь не может.

Истинное мнение и знание — не одно и то же (187 с– 201 е). Отсюда и начинается тот заключительный эпизод, рассмотрение которого составляет задачу предлагаемой статьи. Теэтет в четвертый раз пытается ответить на вопрос о знании. «Я слышал от кого-то, что знание есть не просто истинное мнение, но ἀληθὴς δόξα μετὰ λόγου»,– это выражение и есть тот камень преткновения, который не позволяет, как нам кажется, удовлетворительным образом перевести весь следующий за ним разговор, посвященный выяснению смысла или, вернее, трех смыслов, трех значений употребленного здесь термина λόγος.

Но если именно этот термин трояко истолковывается здесь же, в этом самом эпизоде, то в чем, собственно, состоит проблема? Разве не сводится задача переводчика в таком случае лишь к простому нахождению в новом языке более или менее подобающего эквивалента древнему термину «логос» сообразно платоновскому его истолкованию? Оказывается, нахождение это совсем не просто.


Обратимся к русским переводам. «Теэтет», 201 с–d:
Перевод, опубликованный в 1879 г.

«Теэтет Теперь пришло мне на мысль то, Сократ, что я слышал от кого-то, но забыл было. Он сказал, что истинное мнение с умом есть знание, а без ума — отлично от

279


знания. И в чем не представляется ума, то не познаваемо,– так называл он это, — а в чем представляется, то познаваемо».


Перевод, опубликованный в 1936 г.

«Теэтет Сейчас пришло мне в голову, что я слышал от кого-то, Сократ, но потом забыл. Он утверждал, что истинное мнение с определением есть знание, а без определения оно не имеет ничего общего со знанием, и вещи, не доступные определению, непознаваемы, по его собственному выражению, и только вещи, доступные определению, составляют предмет знания».


Перевод, опубликованный в 1970 г.

«Теэтет Сейчас я вспомнил то, что слышал от кого-то, но потом забыл: он говорил, что знание — это истинное мнение с объяснением, а мнение без объяснения находится за пределами знания. Что не имеет объяснения, то непознаваемо — так он это назвал, — а то, что его имеет, познаваемо».

Не будем сейчас ставить вопроса, насколько каждый из этих переводов помогает проследить развитие мысли в заключительном эпизоде диалога. Поставим вопрос иначе: сравнивая три разных перевода, можем ли мы сказать, что все они передают нам один и тот же текст Платона? Ответ, по-видимому, приходится дать такой: сопоставление всех трех переводов позволяет вычислить лежащий где-то за ними общий субстрат подлинника, но, взятые порознь, они направляют мысль читателя по существенно различным путям.

Много лет отдавший изучению Платона, посвятивший ему не один том своих трудов и постоянно к нему возвращающийся проф. А. Ф. Лосев однажды очень удачно сравнил платоновские сочинения с большими оркестровыми произведениями, по отношению к которым перевод может претендовать лишь на роль скромного и бедного переложения той или иной темы для какого-либо несложного инструмента 2. В этом, вероятно, и кроется причина того, что перевод Платона никогда не может ограничиться или быть исчерпан каким-то одним вариантом; переводы бесконечно пересматриваются, даются разные перево-


2 См.: Лосев А. Ф. Жизненный и творческий путь Платона. — В кн.: Платон. Соч. в трех томах, т. 1. М., 1968, с. 62.

280


ды, и разноречивость их не должна компрометировать их точность, скорее напротив: разноречивость точных переводов служит залогом постепенного возрастания полноты того общего перевода, который включает в себя и те переводы, которые выполнены для издания сочинений Платона, и те, что даются в научных исследованиях как средство интерпретации платоновской мысли. Он составляет достояние словесной и умственной культуры того или иного народа и разделяет вместе с ней все превратности ее бытия и развития.

Трудность, перед которой стояли исследователи и переводчики прошлого и начала нынешнего столетия, заключалась в том, что они главным образом стремились проследить развернутую в указанном эпизоде теорию знания, а способ ее развертывания, в частности употребленные здесь сравнения и аналогии, не приходил им на помощь, но лишь затемнял, по их мнению, смысл рассуждения. Не только диалектическое соотношение между единым, множеством и целым иллюстрируется здесь примером соотношения букв, слогов и слова, но и сам логос определяется также через эти буквы и слоги. Как выход из затруднения было принято (гласно или негласно) убеждение в том, что указанные аналогии не совсем удачны 3 и задачу перевода можно не осложнять передачей угадывающихся здесь намеков и параллелей.

В последующие годы вместе с повышением интереса к способу рассуждений Платона были предприняты попытки и в указанном эпизоде достичь такой интерпретации логоса, которая не отстраняла бы буквенных аналогий, но включала бы их структуру в рассматриваемое здесь понятие. Был обнаружен ряд моментов, сближающих в данном случае понятие логоса с понятием числа 4.

В предлагаемой работе мы попытаемся дать еще одно переложение заключительного эпизода «Теэтета», избрав в качестве перелагаемой темы развитое здесь противопоставление множественности и единства, а в качестве ин-


3 См.: Скворцов Н. Платон о знании. М., 1871, с. 128 (раздел «Примечания к тексту диалога»).
4 См.: Gadamer H. G. Platons ungeschriebene Dialektik.– In: Kleine Schriften. III, Idee und Sprache. Tübingen, 1972, S. 31–33. Библиография и критический разбор такого рода концепций даны в многотомном труде А. Ф. Лосева «История античной эстетики» (см. т. 2, 3. М., 1974, с. 337 и сл.).

281


струмента — один из полузабытых русских эквивалентов греческого логоса, для перевода данного эпизода до сих пор, насколько нам удалось установить, не употреблявшийся, Для этого нам придется брать текст (или, как теперь чаще говорят, контекст) платоновского диалога в изначальном смысле этого понятия как плетение мысли, где переплетаются и соединяются многочисленные нити и каждая нить вносит в плетение свою окраску, свою фактуру, связывая все участки ткани в единое полотно. Постараемся при этом с возможно большим вниманием и уважением отнестись к тому, что Платон оставил нам свое учение именно в таком непрямом и опосредованном драматургией диалога выражении, и пусть исходной аксиомой для нас станет утверждение: если Платон так сказал, значит Платон считал нужным так сказать 5.

II

В заключительном эпизоде «Теэтета» сплетаются две нити философской беседы о знании: δόξα и λόγος. Библиографический список трудов, посвященных прямо или косвенно рассмотрению содержания и употребления этих излюбленных терминов древнегреческой философии, мог бы составить целую книгу и предмет обсуждения также для целой книги 6. Что же касается вариантов перевода этих терминов на новые языки, то их перечень будет значительно короче: термин δόξα передается почти исключительно словом «мнение» (или латинским opinio и производными от него в новых языках), в переводах термина «логос» превалируют, как правило, различные обозначения логической деятельности.

Счастливая особенность рассматриваемого диалога состоит в том, что почти каждое из упоминаемых в нем



5 Изучение того, как высказал Платон то, что он высказывал, становится особенно актуальным сейчас, когда увлечение поисками свидетельств для реконструкции так называемого неписаного учения Платона в ряде работ западных ученых не только вытеснило интерес к письменным его сочинениям, но и поставило под сомнение ценность платоновских диалогов как философских источников, оставив за ними значение «лишь литературных произведений» (см.: Das Problem der ungeschriebenen Lehre Platons, Herausg. von J. Wippern. Darmstadt, 1972, особенно S. 449).
6 См.: Лосев Α. Φ. История античной эстетики, т. 1. М., 1972, с. 342 и сл., 698, 704.

282


понятий здесь же и определяется,–в этом Сократ видит золотое правило всякой философской беседы (164 с–d). Произнесши слово δόξα, Теэтет и Сократ выясняют для себя значение этого термина (189 d сл.). Их рассуждение сводится к следующему. Душа, рассматривая вещи, мысленно дает себе логос, состоящий из вопросов и ответов, утверждений и отрицаний, в результате чего она приходит к чему-то непротиворечивому и устойчивому, что и есть докса. Иначе говоря, заключает Сократ, докса есть логос, но не перед прочими и не в звуке, но в молчании и перед собой. Можно видеть, что докса означает здесь устоявшийся результат внутреннего рассмотрения, определенный для себя, но не выраженный для другого. Вот почему в предлагаемом переложении этой темы докса передается русским словом «воззрение», в котором присутствует значение «суждения», «учения», «мнения», но при этом еще и сохраняется ощутимая связь с непосредственным восприятием, видением, рассмотрением, кроме того, моменты субъективности и объективности в такой передаче этого термина оказываются уравновешенными.

Итак, воззрение само по себе, как говорится в «Теэтете», не есть знание. В четвертый раз отвечая на вопрос о знании, Теэтет представляет на обсуждение слышанное им когда-то выражение: ἀληθὴς δόξα μετὰ λόγου («истинное воззрение с логосом».)

Здесь Сократ предлагает Теэтету дать себе отчет в том, что же, собственно, значит это слово «логос».

Первый смысл слова λόγος — обнаруживать свою мысль через звуки посредством глаголов и имен, отпечатлевая свое воззрение в потоке, исходящем из уст, как в зеркале или в воде (206 d).

«И делать это может всякий… если он не глух и нем от рождения; поэтому, сколько ни есть правильных воззрений, все они обнаруживаются при посредничестве логоса…»

Второй смысл слова λόγος состоит в следующем: когда о чем-то спрашивают, что это такое, в ответ перечисляются составляющие это буквы… Например… если на вопрос что есть повозка, мы сможем назвать колеса, оси, кузов, поручни, ярмо (207 а).
Третий смысл логоса — это приобретение знака, по которому искомое можно было бы отличить от всего прочего (208 с).

283


Из сопоставления трех этих ответов на вопрос о значении слова λόγος можно заключить, что в данном эпизоде платоновского диалога λόγος понимается, во-первых, как членораздельная речь, во-вторых,–как членоразделяющая мысль, берущая предмет в его членораздельном складе, и, в-третьих,– как та же членоразделяющая мысль, на этот раз берущая предмет в его членораздельном отличии от всякого иного предмета. Таким образом, ἀληθὴς δόξα μετὰ λόγου оказывается истинным воззрением, соединенным с членораздельно высказанной отчетливой мыслью, проясненным ею 7.

Как же передать по-русски сплетение этих нитей платоновского текста, не впадая при этом в унисон с переводами из Декарта или Спинозы?

До сих пор мы оставляли без внимания еще одну нить текста. Дело в том, что Сократ отвергает и этот четвертый ответ на вопрос о знании. Ни само по себе истинное воззрение, ни оно же с поручительством логоса не удостаиваются его доверия. Дает ли он свой ответ на вопрос о знании? Нет. Значит ли это, что и Платон уклоняется от ответа? Из других сочинений Платона мы можем судить о том, что для него есть знание 8, да и в этом диалоге он двумя намеками указывает на то, что истинное познание познает вещи не в их многосложности, но в их едином неразложимом виде, едином облике, подвластном логосу в той же мере, в какой подвластен ему элемент (205 с –



7 Б. Парэн, автор книги «Эссе о логосе у Платона» (см.: Parain В. Essai sur le logos platonicien. Paris, 1942), анализируя данный эпизод «Теэтета», высказывает убеждение, что пока мы понимаем здесь логос как некоторую логическую операцию, мы не сумеем дать ни удовлетворительного перевода, ни верного истолкования всему эпизоду в целом, и предлагает усилить в переводе моменты, связанные с языком (правда, автор берет язык в специфическом смысле языка науки, преимущественно математической) и речью, привлекая для этого такие термины, как «формула» («формулировка») или «пропозиция» (т. е. «предложение» в грамматическом смысле и «теорема» — в математическом). Φ. М. Корнфорд (Op. cit., р. 142 и сл.) указывает на соединение здесь в термине «логос» одновременно значения «речи», «определения», «перечисления», «отчета» и т. п., в переводе же находит возможным подменять одно английское слово другим (сохраняя в скобках λόγος) в зависимости от того, какой стороной поворачивается логос в том или ином микроконтексте.
8 Об этом ясно и просто написано В. Ф. Асмусом (см.: Асмус В. Ф. Платон. М., 1969, с. 61–99).

284


d). Почему же не дает ответа Сократ? Каково его последнее слово?

«Теперь же я должен идти к царскому портику из-за того обвинения, что написал на меня Мелит. Завтра, Феодор, мы опять здесь встретимся» (205 с–d).
Мы знаем, какие последствия для Сократа имело обвинение Мелита. Знаем мы и то, о чем беседовали на другой день Сократ, Феодор, Теэтет, Сократ Младший и некий Чужеземец, — о темах этого дня речь заходит не раз, но как будто бы впервые: ни намека на вчерашнее. Разговор, не оконченный в «Теэтете», продолжен не был. А может быть, ответ все-таки дается в этом диалоге, однако не прямой, не декларативный, не тот назидательный ответ, который профессор Академии дал бы своим ученикам, но иной — ответ, какой художник Платон дает своей совести художника.

III

Вспомним экспозицию диалога: только что пронесли смертельно раненого и смертельно больного Теэтета. Тенью смерти отмечены начало и конец этого произведения Платона. Это «обрамление», о котором любят говорить литературоведы, эта скорбная перекличка двух трагических нот не должна ли прояснить нам смысл диалога? Славный, благородный юноша стал доблестным мужем. И вот Эвклид провожает его в последний, по всей вероятности, путь. Обрел ли знание Теэтет? Имел ли его Сократ? Скептическое настроение, вообще свойственное сократическим беседам Платона, оборачивается в этом диалоге настроением трагического скептицизма. Ни слова не произносится в утверждение истины. В скорбном соседстве предстают роды души и смерть тела, печальным содружеством связываются повитуха и воин.

Диалог этот, один из наиболее важных по смысловому содержанию обсуждаемых в нем проблем, можно признать и одним из наиболее глубоких в художественном отношении. Есть у Платона сочинения более гармонически и пластически совершенные, более пестро расцвеченные изобразительными элементами, более щедро украшенные драматическими действиями и характерами, но, пожалуй, нет у него произведения более пессимистического (даже в тех сочинениях, где смерть Сократа как бы присутствует на

285


самих страницах, как в «Критоне», «Федоне», «Апологии», а не нависает отдаленной тенью, как здесь, больше жизнеутверждения и утверждения неоспоримых истин, чем в «Теэтете») и, мы бы сказали, более проникновенного. Именно здесь мы находим исполненный с бесконечным сочувствием к модели портрет философа вообще, почтенного и смешного, мудрого и беспомощного, именно здесь Сократ говорит о желаемом бегстве отсюда (из края смертной природы) — туда, в свободный от зол край (187 а), именно здесь (144 d–е) Сократ пристально вглядывается в своего юного собеседника, как в самого себя 9, и уходит, оставив того в недоумении,– а может быть, и в беседе старый повелитель лишь испытывал самого себя (ср. 157 с)? Теэтету помогал он освободиться от гнетущего душу бремени или только себе? Да и не сон ли все, что произошло? (158 с), В недоумении остаемся и мы. Нить платоновской мысли, казалось, была уже у нас в руках — и вот она оборвалась. Может быть, здесь речь шла не о логосе и не о знании, но через них — об ином? Однако наше недоумение поможет нам вытянуть еще одну нить переводимого текста — его «подтекст». Дело в том, что ни одно сочинение Платона не истолковывается однозначно и не исключает толкований взаимопротивоположных. Язык точных наук неприемлем для передачи платоновского языка. Но чтобы язык перевода мог сохранить многозначность и глубокую многозначительность оригинала, его должны составлять самые простые слова.


IV

Что же значит этот λόγος Платона? Каким словом должны мы его передать? Но это слово уже было произнесено нами тысячу раз. Сколько же можно, как говорил Сократ, перематывать туда-сюда один и тот же свиток, закрывая глаза на то, что написано в каждой его строке!

Платон. «Теэтет», 201 с — 210 d.

«Теэтет Теперь я вспомнил, Сократ, то, что слышал от кого-то, но потом забыл. А говорил он, что знание — это


9 Этот мотив «зеркала» усилен удвоением и повторением: Теэтет сходен с Сократом ликом, Сократ младший — именем; в «Политике» (258 а) это еще раз подчеркивается уже прямым авторским текстом для тех, кто не услышал этого мотива в подтексте «Теэтета».

286


истинное воззрение, проясненное словом 10, а не проясненное словом — вне знания; и для чего нет слова — то непознавательно — так он это и назвал — и для чего есть слово — то познавательно.



10 Итак, λόγος мы переводим как «слово». После окружного пути через ум, определение, объяснение и пр. и пр. мы опять приходим к тому, с чего начинаются всякие уроки греческого языка: λόγος есть мысль, выраженная в речи, мысль изреченная. «Мысль изреченная есть ложь»,– как сказал Ф. Тютчев, и он был прав не только художественной правотой, которой художник всегда прав, но еще и другой, если угодно,– этимологической — правотой. Нам стоит лишь принять, что фраза эта отвечает не на наш вопрос о мысли изреченной, но на вопрос о лжи. Что есть ложь? Ложь есть мысль, мысль изреченная. Здесь обнаруживает себя этимологическое родство греческого «логоса» и нашего слова «ложь». Есть отрасль языковедческой науки, именуемая этимологией («корнесловием»), у которой в распоряжении словари, учебные курсы, научные журналы, историко-лингвистические методы. Однако, помимо этой, существует еще другая этимология, которую мы бы назвали поэтической. Этимологические гипотезы платоновского «Кратила» потрясают душу своей фантастической смелостью, и с точки зрения этимологической науки они совершенно несуразны. Но еще более потрясает душу то, что в подавляющем своем большинстве эти гипотезы удалось не только перевести, но и воспроизвести на материале германской лексики вдохновенному переводчику Платона Ф. Шлейермахеру, чей подвиг, хочется думать, будет когда-нибудь повторен и на поприще российской словесности.
Этимологические гипотезы, а в терминах античной риторики — этимологические фигуры — это одна из тех поэтических вольностей, приверженность к которым поэты сохраняют от давних времен и до наших дней. Сколько таких гипотез, имеющих подчас смысл и философских гипотез тоже, поставил, например, Лукреций, не поясняя их, но лишь связывая в стихе слова voluntas (изволение) и voluptas (вожделение), mater (мать) и materies (материя). Имеющий уши, да слышит! Ф. И. Тютчев услышал этот глубокий нижний тон русского слова «ложь» (этимологически ни ложь, ни вранье не несут в себе отрицание истины или правды). Можем ли мы в тон ему сказать: «Знание есть истинное воззрение, пронизанное ложью»? Если бы мы стремились передать дух диалога, если бы задачей нашего перевода было выражение, выявление его трагически-скептического тона, мы бы так и сделали. «Все, что вы называете знанием, есть ложь. Знание — ложь». И в таком переводе не было бы противоречия замыслу Платона. Однако наша задача иная: попытаться перевести слово Платона, т. е. и пробивающуюся в смене вопросов и ответов мысль и ту ясную, точную в каждый момент и в далекой перспективе, хотя и не однозначную, речь, к которой Сократ не менее придирчив, чем к мысли. Именно этой сократической придирчивости мы обязаны тем, что имеем свидетельства самого Платона о значении слова λόγος. Выдер-

287


Сократ. Очень хорошо. Но скажи, это самое познавательное и непознавательное как он различал? — Одно ли слышали об этом ты и я?

Т е э т е т. Право, не знаю, смогу ли я это связно изложить. Вот если бы кто другой рассказывал, мне думается, вслед за ним и я припомнил бы то, что слышал.

С о к р а т. Ну что же, не хочешь рассказывать свой сон — слушай мой. Пожалуй, я тоже слышал от каких-то eлюдей, что первые, как бы сказать, буквы, из которых складываемся и мы, и все прочее, не имеют для себя слова. Каждую из них самое по себе можно только именовать, но прибавить что-либо к этому невозможно, даже и того, что она есть или не есть; 202ибо тогда ей приписывалась бы бытность или небытие — ей же нельзя привносить ничего, коль скоро кто-то говорит только о ней одной, ведь к ней непри-ложимы ни «само», ни «то», ни «отдельное», ни «единственное», ни «это», равно как и многое другое, тому подобное, что то и дело прикладывается ко всему, будучи иным для того, к чему оно относится. А если бы о такой букве можно было вести речь и если бы для нее было свое собственное слово, то во всем прочем не было бы нужды. На самом же деле ни одно из таких первоначал нельзя описать словом, ибо ему не дано даже быть, но только лишь именоваться; первоначало имеет только имя 11, то же, что складывается из первоначал, будучи само некоторым переплетением, подобно этому из переплетения имен получает свое слово, ибо существо слова в сплетении имен. Таким образом, эти буквы бессловесны 12 и непознаваемы, однако



жит ли русское слово ту нагрузку, иод которой стоит платоновский логос? Но ведь оно уже несло нагрузку греческого логоса не одно столетие. Впрочем, кому одного слова покажется недостаточно, тому мы предлагаем везде, где в переводе — «слово», читать — «осмысленное слово».
11 Имя здесь, по-видимому, не притязает ни на какую более интимную и существенную связь с вещью, нежели ту, какую имеют с вещью ярлык, номенклатурный номер, наконец, просто задержавшийся в прикосновении к ней указующий перст. Это имя (здесь даже уместнее сказать «это наименование») безотчетно, в этом контексте оно противостоит слову, которое есть отчет.
12 «Бессловесными» (алогичными) и непознаваемыми Платон именует первоначала потому, что они неразложимы (бесчленны), и тем самым членоразделяющему логосу нет здесь применения; по определению «элемент» и «логос» несовместимы, также по

288


они ощутимы, Познанью же, описанию, истинному воззрению доступны слоги. Следовательно, если кто-то получит истинное воззрение на что-либо помимо слова, то душа будет владеть истиной, но не знанием, сибо кто не может дать отчет и подобрать слово для чего-то, тот не знает этого. Привлекая же слово, он постигает все это и в конце концов подходит к знанию. Вот мой сон. Слышал ли то же или иное?

Т е э т е т. Совершенно то же самое.

С о к р а т. Итак, тебе нравится утверждение, будто истинное воззрение, проясненное словом, есть знание?

Т е э т е т. Положительно нравится.

дС о к р а т. Значит, Теэтет, толпы мудрецов давно состарились в поисках того, что мы вот так в один день взяли и постигли?

Т е э т е т. Во всяком случае, последнее наше рассуждение, по-моему, прекрасно.

С о к р а т. Пожалуй. Ведь всякое знание может быть помимо слова и правильного воззрения? Впрочем, кое-что в этом рассуждении мне не нравится.

Т е э т е т. Что же?

eС о к р а т. То, что с виду сказано наиболее складно: будто бы эти буквы непознаваемы, познаваем же род слогов.

Т е э т е т. Разве это неверно?

С о к р а т. Это нужно еще выведать. Возьмем заложниками те примеры, на которых все это было высказано.
Теэтет. Какие же?

С о к р а т. Возьмем буквы и слоги нашего письма. Или, по-твоему, не они были образцом для говорившего то, что мы обсуждаем?

Т е э т е т. Да нет, они, конечно.

XL

203С о к р а т. Давай-ка проверим их, а более — проверим самих себя, хорошо ли мы выучили азбуку. Прежде всего вот что: слоги можно прояснить словом, а буквы — нет?

Т е э т е т. Пожалуй, да.



определению неприложимо сюда и обсуждаемое знание, предполагающее применение логоса. Но отсюда можно заключить также и то, что обсуждаемое здесь знание есть логическое знание, а не какое-либо другое, на возможность которого Платон указывает в диалоге «Менон» (86 а), где состояние сведущей души, имеющей истинные воззрения, не пробудившиеся еще к логическому знанию, обозначается причастием от глагола μανθάνω, что дает нам основание условно назвать это знание «математическим».

289


С о к р а т. Вот и мне так кажется. Поэтому, если кто-то произнесет первый слог имени Сократа вот так: С — о, — как, Теэтет, прояснить, что это значит? Ну, что ты ответишь?

Т е э т е т. Что это сигма и омега.

С о к р а т. Это и есть твое слово, проясняющее этот слог?

Т е э т е т. По-моему, да.

bС о к р а т. Тогда точно таким же словом ты можешь прояснить и сигму?

Т е э т е т. Но на какие же буквы можно разобрать букву? Ведь сигма относится к безгласным звукам, это всего лишь какой-то шум, похожий на свист в глотке. А взять бэту — так это и не голос и не шум, да и большинство букв тоже. Поэтому очень хорошо сказано, что буквы нельзя прояснить словом. Из них только семь наиболее сильных обладают голосом, слову же не причастна ни одна.

С о к р а т. Что же, друг, мой, — вот мы и нашли истинное знание?

Т е э т е т. Очевидно.

cС о к р а т. Итак, правильно ли мы доказали, что буква непознаваема, а слог — познаваем?

Т е э т е т. По-видимому, да.

С о к р а т. А скажи, за слог мы почитаем обе буквы, а в случае, когда их больше, все буквы или же некий единый облик, возникший от их сложения?

Т е э т е т. Мне кажется, все буквы мы считаем слогом.

С о к р а т. Взгляни же на эти две: сигму и омегу. Обе составляют первый слог моего имени. Разве не это знает тот, кто знает этот слог?

дТ е э т е т. А разве нет?

С о к р а т. Значит, он знает сигму и омегу?

Т е э т е т. Да.

С о к р а т. Как же так? Ни ту, ни другую он не знает и, не зная ни одной, вдруг узнает обе?

Т е э т е т. Это ужасно нелепо, Сократ.

С о к р а т. Но ведь ежели, чтобы узнать обе буквы, надо знать каждую из двух, то необходимо, следовательно, заранее знать все буквы, чтобы когда-либо узнать слог, — и таким образом уносится стремглав прекрасное, нами сложенное слово.

Т е э т е т. Кто бы мог ожидать?

eС о к р а т. Знать, плохо мы его стерегли. Ведь, пожалуй, за слог следовало бы принять не буквы, а возникающий из

290


них некий единый вид 13, имеющий свой собственный единый облик 14, иной, нежели эти буквы.

Т е э т е т. Ну конечно же. И скорее всего это более верно, чем первое.

С о к р а т. Давай посмотрим и не будем малодушно отступаться от великого и священного слова.

Т е э т е т. Ни в коем случае.

204С о к р а т. Пусть же будет так, как мы только что сказали: единый облик, всякий раз возникающий из сложенных букв, есть слог, будь то в грамматике или во всем прочем.

Т е э т е т. Разумеется.

С о к р а т. Поэтому частей у слога быть не должно.
Теэтет. Почему?

С о к р а т. Потому, что если есть части, то целым неизбежно будут все эти части. А ведь твое слово было, что возникающее из частей целое есть некий единый вид, иной, нежели все части.

Т е э т е т. Да, это так.

bС о к р а т. А все и целое, по-твоему, одно и то же или разное?

Т е э т е т. Мне это не совсем ясно. Но раз уж ты велел мне постараться, то я скажу без опасений, что это разное. Сократ. Старания твои, Теэтет похвальны. А можно ли то же сказать и о твоем ответе — следует проверить.

Т е э т е т. Давай же проверим.

XLI

С о к р а т. Итак, целое отлично от всего — таково было наше последнее слово?

Т е э т е т. Да.

С о к р а т. А можно ли сказать, что отличаются чем-то «все вместе» и «все»? Например, когда мы считаем: один, два, три, четыре, пять, шесть или когда мы произносим такие выражения: «дважды три» или «трижды два» либо «четыре да два» или «три да два да один», или «пять да один», — говорим ли мы всякий раз одно и то же или разное?

Т е э т е т. То же самое.

С о к р а т. И это было шесть или что-то иное?

Т е э т е т. Нет, не что иное.

С о к р а т. Значит, все вместе, названное в каждом из этих выражений, было шесть?


13 εἰδος(«эйдос»).
14 Ιδεα («идея»).

291


Т е э т е т. Да.

С о к р а т. Не получается ли, что говоря «все вместе», мы ничего не добавляем?

Т е э т е т. Ничего не поделаешь.

С о к р а т. И получается, что мы выговариваем не что иное, как шесть?

Т е э т е т. Не что иное.

дС о к р а т. Итак, что касается чисел, то, приговаривая «все» и «все вместе», мы величаем одно и то же? Теэтет. Очевидно, да.

С о к р а т. Вот наше слово об этом. А скажи, число плетра 15 и сам плетр — одно и то же?

Т е э т е т. Да.

С о к р а т. То же самое и для стадия? 16

Т е э т е т. Да.

С о к р а т. Так же и число войска и самое войско? И все подобное таким же образом? Ведь каждое из них есть и сущее «все» и число «все».

Т е э т е т. Да.

eС о к р а т. А число каждого есть не что иное, как его части? 17

Т е э т е т. Не что иное.

С о к р а т. А что имеет части, то будет из частей?

Т е э т е т. Очевидно.

С о к р а т. А все части есть все, как мы договорились, коль скоро все будет все число.

Т е э т е т. Так.

С о к р а т. Значит, целое не будет из частей, ибо тогда оно было бы всем, будучи всеми частями.

Т е э т е т. Видимо, не будет.

С о к р а т. А то, что есть часть,– разве иного чего-то часть, а не целого?

Т е э т е т. Часть — это часть всего.

205С о к р а т. Ты храбро отбиваешься, Теэтет. А когда это все ничего не претерпело, оно есть то же самое все?

Т е э т е т. Непременно.

С о к р а т. А целое — разве не есть то же самое, у чего не


15 Плетр — мера длины или площади.
16 Стадий — мера длины.
17 В русском языке слово «число» мы привыкли понимать как число вещей, сочетание «число вещи» режет нам слух, однако именно в этом сочетании нам придется понять и запомнить слово «число», выступающее в русских переводах единственным заменителем греческого ἀριθμός.

292


отнято ничто ни с какой стороны? То же, у чего что-то отнято, не есть ни все, ни целое, причем из одного и того же вместе получается одно и то же.

Т е э т е т. Теперь мне кажется, что целое ничем не отличается от всего.

С о к р а т. Итак, мы говорили, будто у чего есть части, то и как целое, и как все будет всеми этими частями? Теэтет. Да, так мы и говорили.

С о к р а т. Вернемся опять к прежнему. Если слог не есть буквы, то неизбежно буквы эти он будет иметь не как свои части, bиначе, будучи тождественным этим буквам, он будет познаваем наравне с ними?

Т е э т е т. Так.

С о к р а т. Значит, во избежание этого мы полагали его отличным от этих букв?

Т е э т е т. Да.

С о к р а т. Что же? Если буквы не суть части слога, то можешь ли ты указать какие-то другие части слога вместо его букв?

Т е э т е т. Нет, конечно. Смешно было бы, Сократ, отбросив одни буквы устремляться за другими, — а признай я у слога части, вышло бы именно так.

cС о к р а т. Разумеется, Теэтет. Последнее наше слово было то, что слог есть некий облик, не имеющий частей.

Т е э т е т. Видимо, так.

С о к р а т. Помнишь, дружок, как немногим раньше мы одобрили то суждение, что-де нет слова для первоначал, из которых складывается все прочее, поскольку каждое из первоначал лишено состава, и неправильно было бы прилагать к нему отличные от него и чуждые ему словечки «есть», «это», каковая причина и делает его бессловесным и непознаваемым.

Т е э т е т. Помню.

дС о к р а т. Не это ли причина также и того, что единый вид не имеет частей? Ибо я не вижу другой причины.

Т е э т е т. Кажется, другой и нет.

С о к р а т. Так не причислить ли и слог к тому же виду, коль скоро он не имеет частей и есть один единый облик?

Т е э т е т. Скорее всего, да

С о к р а т. Следовательно, если слог состоит из многих букв и есть нечто целое, буквы же — его части, то равно познаваемы и равно изречимы будут и слоги и буквы, поскольку все вместе части оказались тем же, что и целое.

293


eТ е э т е т. Правильно.

С о к р а т. Если же он — единое и не имеет частей, то как слог, так и букву нельзя прояснить словом и нельзя познать, ибо все это вызвано одной и той же причиной.

Т е э т е т. Ничего не могу возразить.

С о к р а т. Итак, мы не можем принять того суждения, что-де слог доступен познанию и речи, буква же — напротив?

Т е э т е т. Нет, если мы поверим нашему слову.

206С о к р а т. А с другой стороны, не примешь ли ты скорее противоположное утверждение, в правоте которого ты мог убедиться сам, обучаясь грамоте?

Т е э т е т. Какое же?

С о к р а т. Обучаясь, ты старался различать каждую букву самое по себе и на взгляд и на слух, чтобы в речи и в письме тебя не смущало их расположение. Не правда ли?

Т е э т е т. Истинная правда.

С о к р а т. Ведь и у кифариста, я думаю, ты научился в конце концов умению следить за каждым звуком и определять, от какой струны он исходит. bНе так ли? А звуки — это буквы музыки, и с этим согласится всякий.

Т е э т е т. Непременно.

С о к р а т. И если судить обо всем прочем следовало бы, отправляясь от постигнутых нами букв и слогов, то мы сказали бы, что для совершенного усвоения любого урока род букв дает и более отчетливое и более могущественное знание, чем род слогов. И если кто-то утверждал бы, что слог познаваем, а буква не познаваема по рождению своему, то мы подумали бы, что это ребячество, вольное или невольное.

Т е э т е т. Несомненно.

XLII

cС о к р а т. Мне кажется, доказать это можно еще иначе, однако не забыть бы нам об исходном нашем утверждении. Рассмотрим, в каком, собственно, смысле сказано, что слово, сопровождающее возникновение истинного воззрения, становится конечным знанием.

Т е э т е т. Давай посмотрим.

С о к р а т. Итак, повтори, что означает у нас это самое слово. На мой взгляд, речь идет об одном из трех.

Т е э т е т. Из каких трех?

дС о к р а т. Первое, пожалуй, вот что: обнаруживать свою мысль через звуки посредством глаголов и имен, отпечатлевая свое воззрение в потоке, исходящем из уст, как в

294


зеркале или в воде. Или ты не находишь, что слово имеет этот смысл?

Т е э т е т. Нахожу. По крайней мере можно утверждать, что произносящий слова так именно и поступает.

С о к р а т. И делать это может всякий, т. е. более или менее удачно объявлять свои воззрения по поводу каждой вещи, если он не глух и нем от рождения; поэтому, сколько ни есть правильных воззрений, все они обнаруживаются при посредничестве слова, и, следовательно, ничье правильное воззрение не окажется вне знания.

eТ е э т е т. Ты прав.

С о к р а т. Не будем, однако, поспешно обвинять в пустословии того, кто объявил знанием то, что мы теперь рассматриваем. 207Ведь может статься, слово его было не об этом, но об ином. А именно: когда о каждом спрашивают, что это такое, и ответ дается посредством [перечисления составляющих это] «букв».

Т е э т е т. О чем ты говоришь, Сократ? Приведи какой-нибудь пример,

С о к р а т. Например, Гесиод говорил, что в повозке сто деревянных частей, назвать которые я не в состоянии, да и ты, я думаю, тоже. Но достаточно и того, если на вопрос, что есть повозка, мы сможем назвать в ответ колеса, оси, кузов, поручни, ярмо.

Т е э т е т. Думаю, этого достаточно.

bС о к р а т. А может быть, наш ответ показался бы смешным, как если бы на вопрос о твоем имени мы стали бы произносить один за другим слоги и сочли бы себя грамматиками, способными сказать свое слово об имени Теэтета по всем правилам грамматики потому только, что, имея правильное воззрение, мы выговариваем буква за буквой наши слова. Ведь мы заявили до этого, что нельзя рассуждать о чем-то со знанием дела, пока, имея о каждом истинное воззрение, не определишь его посредством [перечисления составляющих его] «букв»,

Т е э т е т. Правда.

С о к р а т. Получается, что мы относительно повозки имеем правильное воззрение, тот же, кто способен разложить ее существо на сто частей, cвместе с этим присоединяет к истинному воззрению еще и слово, причем бывший обладатель воззрения становится искушенным знатоком, ибо он определил целое через буквы 18.


18 Как одно слово состоит из букв (иначе: как, произнося слово, мы произносим одну за другой его буквы), так наше слово о

295


Т е э т е т. Но разве это хорошо? Как по-твоему, Сократ?

С о к р а т. Так же, как по-твоему, дружок. И если ты допускаешь, что слово для каждого есть путь, проходящий через буквы, а путь через слоги или через что-то еще большее неразумен, то скажи мне об этом, чтобы мы вместе могли это рассмотреть.

дТ е э т е т. Я охотно это допускаю.

С о к р а т. Считаешь ли ты кого-нибудь знатоком чего-то, когда он то же самое относит порой к одному, порой — к другому или когда к тому же самому он относит то одно, то другое?

Т е э т е т. Клянусь Зевсом, я не считаю.

С о к ρ а т. А не припомнишь ли ты, с чего и ты и другие

начинали изучение букв?

Т е э т е т. Ты, разумеешь, что к тому же самому слогу мы относили то одну, то другую букву или ту же самую букву ставили то в подобающий, а то и в иной слог?

eС о к р а т. Я разумею это.

Т е э т е т. Нет, клянусь Зевсом, я этого не забыл и не считаю знатоками тех, кто допускает подобное.

С о к р а т. Тогда как же? Если в одно и то же время, изображая имя Теэтета, кто-то подумает, что следует напирать Τ и е, и напишет их, 208а потом, принимаясь писать имя Феодора, тоже напишет Τ и е, подумав, что так и следует,– то, скажем ли мы, что он знает первый слог ваших имен?

Т е э т е т. Но мы только что договорились, что в этом случае его нельзя считать знатоком.

С о к ρ а т. А что мешает ему так же поступить и со вторым, и с третьим (и с четвертым) слогом?

Т е э т е т. Ничто.

С о к р а т. Однако он соединяет с истинным воззрением перечисленные буквы, когда пишет имя Теэтета по порядку?

Т е э т е т. Это ясно.

С о к р а т. Значит, еще не имея знания, он уже имеет, как мы говорим, правильное воззрение?

bТ е э т е т. Да.



повозке может состоять из многих слов, каждое из которых будет словом об одной из составляющих повозку частей. Логос в этом случае сохраняет собирательное значение глагола λέγειν и означает не просто проговоренную мысль о предмете, но сложно-составную мысль о сложно-составном предмете. Слово в таком смысле означает не одно слово, но много слов, как в сочетаниях; «Слово о полку Игоревом», «Слово о словах» и т. п.

296


С о к р а т. И правильное воззрение он проясняет словом, поскольку он держит путь через буквы, а мы согласились, что это и есть слово.

Т е э т е т. Правда.

С о к р а т. Выходит, бывает правильное воззрение в соединении со словом, которое нельзя назвать знанием.

Т е э т е т. Боюсь, что да.

XLIII

С о к р а т. Мы полагали, что обогатились наиболее истинным словом о знании, но, как видно, это был сон. Или не будем винить себя раньше времени? cВедь может статься, слово нужно определять не так, как мы рассмотрели, а последним из тех трех видов, ибо мы говорили, что только один из них имел в виду тот, кто определил знание как правильное воззрение, проясненное словом.

Т е э т е т. Ты прав. Действительно, одно еще осталось. Первое было как бы изображение мысли в звуке, второе — недавно рассмотренный путь через буквы к целому,– а что же третье? Каково будет твое слово?

С о к р а т. Таково, как сказали бы многие: уметь назвать какой-либо знак, по которому искомое можно было бы отличить от всего прочего.

Т е э т е т. Какое слово и о чем мог бы ты указать для примера?

дС о к р а т. Например, если угодно, заговорив о солнце, я думаю, достаточно будет показать, что оно самое яркое из всего идущего по небу над землей.

Т е э т е т. Разумеется.

С о к р а т. Подумай же, чего ради это сказано. Не об этом ли мы недавно толковали, что-де если схватишь отличие каждой вещи от прочих, то схватишь, как говорят некоторые, слово именно этой вещи? А пока ты захватываешь что-то общее, то у тебя будет лишь слово общности этих вещей.

eТ е э т е т. Понимаю. И мне кажется, было прекрасно называть именно это словом 19.

С о к р а т. Кто же соединяет с правильным воззрением на какое-то сущее отличение его от прочих, тот и будет знатоком того, от чего прежде он имел лишь воззрение.

Т е э т е т. Так мы и скажем.


19 Здесь следует иметь в виду, что как буква для собеседников из диалога Платона означает в грамматическом смысле и букву, и звук — вещи, в современной лингвистике притивополож-

297


С о к р а т. И вот теперь, оказавшись уже совсем близко к тому, что я обрисовал, подобно живописцу, я ничего не могу разобрать. А ведь издали изображение казалось таким красноречивым!

Т е э т е т. В чем же дело?

209С о к р а т. Расскажу, если смогу. Коль скоро я имею правильное воззрение от тебя, то, присоединив к нему еще и слово, я узнаю тебя, если же нет, то останусь лишь с одним воззрением?

Т е э т е т. Да.



ные, так и слово может быть понято и как собственно слово, и как противостоящее ему в новейшей науке понятие. Таким образом, сумма значений логоса в данном контексте — членораздельная, четко артикулированная и отчетливо выраженная вовне мысль. Можно ли утверждать, что у Платона логос имеет такое значение везде и всегда? Ответ на такой вопрос должен быть дан лишь на материале этих «везде и всегда», т. е. путем просмотра одного за другим всех контекстов, где встречается это слово. Такая задача выходит, разумеется, за рамки предлагаемой статьи. Однако уже теперь можно с уверенностью сказать: нить, которую нам удалось нащупать под словом «логос» в контексте «Теэтета», сама является сложно сплетенной и многообразно окрашенной, но какими бы своими волокнами или оттенками ни выступала данная нить на лицевой стороне текста (иные волокна и оттенки оставались бы на это время скрытыми с изнанки), ее фактура, вполне выявившаяся, наверное, лишь здесь, в «Теэтете», останется неизменной везде и всегда, т. е. свою членораздельную четкость логос будет сохранять в значениях и речи, и смыслового склада, и понятия или любой другой логической категории. М. Хайдеггер, рассматривая этимологическую емкость и сферу приложения термина λόγος в древнегреческой философии, приходит к выводу, что в основе своей λόγος означает собирательное единение и в этом смысле может быть отождествлен с Единым (см.: Heidegger Μ. Vorträge und Aufsätze. Pfullingen, 1954, S. 213, 219–220). M. Хайдеггер, бесспорно, прав, возводя философский смысл логоса к значению глагола λέγειν, традиционный перевод которого–собирать (sammeln), однако в таком толковании ускользает один существенный момент: «собирать» — это «брать» — слово, принадлежащее другому, столь же важному для философской терминологии семантическому гнезду (по-гречески λαμβάνω); глаголу же λέγειν более адекватен русский глагол «сочетать», исходящий из того же корневого гнезда, что и «считать» (как и «читать»; ср. латинский глагол legere и германский lesen), «счет», «отчет», «четкость», «отчетливость». Этим характером отчетливости и многосложной членораздельности логос как раз и отличен не только от Единого, но и от других понятий, с которыми он то и дело тесно соприкасается, как-то: «речь», «мысль», «ум», «эйдос».

298


С о к р а т. А слово было истолкованием твоего отличия?

Т е э т е т. Так.

С о к р а т. Когда же я имел лишь воззрение, то прежде всего я не захватывал мыслью ничего из того, чем ты отличаешься от других?

Т е э т е т. Видимо, нет.

С о к р а т. Значит, я мыслил что-то общее, что тебе присуще ничуть не в большей степени, чем кому-то другому?

Т е э т е т. Непременно.

bС о к р а т. Так скажи, ради Зевса, чем же больше в таком случае я имел воззрение от тебя, нежели от кого-то другого? Предположим, что мыслил я, будто существует вот этот Теэтет, который есть человек, с носом, глазами, ртом и прочими членами тела. Разве такое рассуждение заставило бы меня мыслить Теэтета скорее, чем Феодора или — по пословице — последнего из мидийцев?

Т е э т е т. А как же быть?

С о к р а т. Но если я мыслю не только имеющего нос и глаза, но курносого и пучеглазого, то не больше ли я мыслю cтебя, нежели себя самого или кого-то такого же?

Т е э т е т. Ничуть не больше.

С о к р а т. И не прежде, я думаю, получится воззрение от Теэтета, чем когда эта твоя курносость даст мне какой-то отличительный от других, какие я видел, курносостей памятный признак,– и так же во всем остальном, из чего ты состоишь. Она же, если я и завтра тебя встречу, напомнит мне о тебе и даст правильное воззрение.

Т е э т е т. Ты совершенно прав.

С о к р а т. Значит, по поводу каждого бывает и правильное воззрение и воззрение отличительное?

Т е э т е т. Очевидно.

С о к р а т. Тогда что бы еще могло значить это присоединение слова к правильному воззрению? Ведь крайне смешным оказывается наставление, призывающее примыслить, чем что-то отличается от прочего.

Т е э т е т. Почему?

С о к р а т. Потому что оно приказывает нам к тому, чье отличие от прочего мы имеем правильное воззрение, присоединить правильное воззрение на то, чем оно отличается от прочего. И сколько бы мы ни перематывали туда-сюда один и тот же свиток, это ничего не прибавит к тому наставлению,e которое по справедливости следовало бы назвать приказанием слепого, ибо лишь в ослеплении простительно

299


приказывать присоединить то, что имеем, чтобы постигнуть то, от чего мы уже имеем воззрение.

Т е э т е т. Если это так, то что же ты хотел выведать, задавая вопросы?

С о к р а т. Если бы «узнать», мой мальчик, означало присоединить слово, а не отличительное воззрение, то мы бы радовались приобретению прекраснейшего из слов о знании. Ведь познание — это некоторое овладение знанием,– не так ли?

210Т е э т е т. Так.

С о к р а т. Значит, на вопрос, что есть знание, можно ответить, видимо, что это правильное воззрение со знанием различия. Ведь присоединение слова заключалось для него в этом.

Т е э т е т. Видимо.

С о к р а т. Вот уж простодушны мы были бы, если, исследуя знание, мы говорили бы, что знание — это правильное воззрение со знанием будь то различия, будь то чего другого. И выходит, Теэтет, что ни чувство, ни истинное воззрение, ни слово, присоединившееся к истинному воззрению, пожалуй, не есть знание.

bТ е э т е т. Видимо, нет.

С о к р а т. И мы все еще беременны чем-то и мучимся, дружок, этим знанием или все уже произвели на свет?

Т е э т е т. Клянусь Зевсом, с твоей легкой руки я сказал больше, чем носил в себе.

С о к р а т. И повивальное искусство наше признает все это мертворожденным и недостойным воспитания?

Т е э т е т. Решительно все.

XLIV

С о к р а т. Итак, если ты впредь соберешься забеременеть чем-то, cТеэтет, и разродишься, то после нынешнего упражнения плоды твои будут гораздо лучше; если же будешь пуст, то менее тягостен будешь окружающим, целомудренно и кротко полагая, что не ведаешь того, чего не изведал. Ведь только этого умеет добиваться мое искусство, а больше ничего, и мне неведомо ничто из того, что известно прочим великим и дивным мужам, сколько ни есть их и сколько ни было. А повивальное искусство мать моя и я получили в удел от бога, она — для женщин, я — для юношей, благородных и славных. Теперь же я должен идти к царскому портику из-за того обвинения, что написал на меня Мелит. Завтра, Феодор, мы опять здесь встретимся.


 

 

300


назад к оглавлению