Платоновское философское общество
Plato
О нас
Академии
Конференции
Летние школы
Научные проекты
Диссертации
Тексты платоников
Исследования по платонизму
Справочные издания
Партнеры
Интернет-ресурсы

МОО «Платоновское философское общество»

НАЗАД К СПИСКУ ЛЕТНИХ ШКОЛ

ΠΛΑΤΩΝΟΠΟΛΙΣ

6-я ЛЕТНЯЯ МОЛОДЕЖНАЯ НАУЧНАЯ ШКОЛА      19-25 АВГУСТА 2009

 

Светлов Р. В.

Античная этика и позднеантичная теургия

 

Сочетание понятий этика и теургия может показаться современному исследователю по крайней мере необычным. Непонимание начинается уже с того, что «мода на теургию» приходит в античную философию очень поздно – на рубеже III-IV вв. н.э. в Сирийской школе неоплатонизма. Между тем, неоплатоническая этика обычно опускается даже в капитальных трудах по истории античных этических воззрений.

Например, в недавнем капитальном труде Теренса Ирвинга: «Развитие этики» (Terence Irving. The development of Ethics. Vol. 1, Oxford, University Press, 2007), рассмотрение античной этики завершается римским стоицизмом. Но даже если неоплатоническая этика и отмечается в курсах по истории этической мысли (например, в книгах отечественного историка этической мысли Гусейнова А. А.), ее теургический «денотат» не привлекает к себе должного внимания.

С другой стороны, в работах посвященных собственно неоплатонической философии, тема этики встречается чаще. Однако исследовательское внимание касается прежде всего Плотина и затрагивает следующий список вопросов: природа зла, теодицея, путь спасения («воссоединения с единым»), структура добродетелей (гражданские, очистительные, созерцательные). Обычно этическая проблематика неоплатонизма рассматривается сквозь призму развивавшейся параллельно христианской этики, а от теодицеи Плотина перебрасывается мостик к обсуждению темы теодицеи в трактате «О свободе выбора» Августина.

Этот, достаточно распространенный и оправданный историко-философский ход, однако, не исчерпывает реальной истории позднеантичной этики. Достаточно напомнить, что одним из последних значительных неоплатонических сочинений является комментарий Симпликия (ученика последнего сколарха Академии Дамаския) к «Руководству» Эпиктета.

Тем не менее, нет никаких сомнений, что в зрелом неоплатонизме характер этических идей и подходов существенно меняется. Отправной точкой здесь, скорее всего, явилось творчество Ямвлиха Халкидского и его учеников, влияние которого прослеживается вплоть до финальной стадии в истории неоплатонизма. На изменениях, произошедших в этот период, мы и хотим остановить свое внимание.

Известно, что в позднем неоплатонизма была выработана особая «аретологическая» манера упоминания мыслителей прошлого. Платон именовался «Божественным», Сириан «Вождем», Порфирий «Старцем», Аристотель «Демоническим». Подобные именования не были просто данью уважения, а одновременно отражали некоторые теургические идеи: все великие философы понимались как существа, в той или иной степени причастные божественной природе.

Давно отмечено, что жизнеописания, сохранившиеся от позднеантичных биографов, дают нам немало подтверждений подобного тезиса. В качестве примера можно привести некоторые отрывки из классического жизнеописания Прокла (Прокл, или О счастье»), оставленного его учеником и преемником Мариином.

Марин продолжает свойственное еще Плотину разделение добродетелей на гражданские, очистительные и созерцательные. Он вдохновенно изображает Прокла как человека, в котором все человеческие способности были развиты в наибольшей степени: он обладал телесным и душевным здоровьем (за исключением последних лет жизни, когда тело его ослабло), исключительным здравомыслием и добротой, навыками в политическом искусстве, несравнимым умением к умопостижению.

Однако у Марина появляется и еще один вид добродетели, теургический. Вот как он аттестует наиболее возвышенные черты Прокла как философа и теолога:

«После того как от описанных забот он возвысил свою добродетель до высшей и совершеннейшей степени, до боготворчества [теургии – Р.С.], он не возвращался более к прежней степени, к умозрительной, но и из двух образов божественного жития не довольствовался тем, при котором один только ум устремляется к высшему, а прилагал свою прозорливость и ко второму, еще более божественному, ничего общего не имеющему с тем человеческим образом жизни, о котором говорилось ранее. Он стал бывать в халдейских собраниях и беседах, участвовал в их безгласных хороводах и усвоил все эти обычаи, а смысл и назначение их ему открыла Асклепигения, дочь Плутарха: она одна переняла от отца и сохранила заветы оргий и всей боготворческой науки, идущей от великого Нестория. Философ наш еще и раньше, очистившись по халдейскому обряду, видел воочию светоносные призраки Гекаты и общался с ними, как сам о том упоминает в одном сочинении. Мало того: вращая вертишейку, он навел на Аттику дожди и отвратил от нее роковую засуху; талисманами он усмирял землетрясения; и, пытая вещую силу треножника, произносил стихи о своей собственной судьбе.»[1]

Для нас важно, что овладение теургическим искусством расценивается Марином как добродетель, причем высшая, следовательно имеет прямое отношение к этике. Каково же было место этики в системе неоплатонических наук? Примерно за два столетия до него Ямвлих разделил двенадцатерицу наиболее авторитетных и боговдохновенных диалогов Платона на сочинения этические, логические, физические и теологические. Деление философии на физику, логику и этику возникло, по-видимому, в Древней Академии и было свойственно античным платоникам вплоть до завершения их истории. Добавление к этому списку теологии в первые века н.э. не должно нас удивлять. Этика играла важную вводную роль, особенно учитывая тот факт, что для античного философа совпадение проповеди и образа жизни было безусловно необходимой максимой. В то же время, этическая тематика более или менее явно обнаруживает себя и на остальных уровнях философского дискусра – особенно физическом и теологическом.

Отметим, что теургическая тематика обсуждается Ямвлихом и его последователями (вплоть до Дамаския) при комментировании любого из диалогов «Божественного» Платона. В одном из пропедевтических, по представлениям Ямвлиха, сочинений основателя Академии, «Алкивиаде I» (фрагменты из комментариев Ямвлиха к этому диалогу сохранились в изложении Олимпиодора и Прокла), Сократ выступает своеобразным медиумом между демоном, наблюдающим за всем циклом существований Алкивиада и самим даровитым юношей. Ямвлих, в частности, задается вопросом, почему Сократ полагает, будто Алкивиаду придется увидеть действие демонической силы, а не сущности. Отметим, что понятие силы, которое Ямвлих использует вполне в неоплатоническом смысле (сила как нечто посредствующее между труднопостижимой сущностью демонов и их энергией), имеет также и теургические коннотации. И в данном контексте Халкидский философ указывает именно на их, хотя и обосновывает свое мнение ссылкой на метафизический аспект триады сущности: «…для того, чтобы представить и сделать ясным наличное бытие демонов, достаточно их силы. Мы воспринимаем их благодаря их энергии, непосредственной матерью которой является сила, ибо сила – среднее между сущностью и энергией, проявляющееся из сущности и порождающее энергию». Следовательно, взращивание природных задатков Алкивиада, прогнозируемое «приглядывающим» демоном на будущие жизни осуществляется благодаря демонической силе, одним из проявления которой в данном случае выступает Сократ.

При этом (скорее всего, несколько ниже в том же комментарии на «Алкивиад I») Ямвлих различает два способа сотрудничества человека с божественной сферой. В первом человек – инструмент судьбы и Промысла, используемый для воздействия или воспитания других людей. Таким инструментом может выступить неразумный и даже злой человек. Однако «лучшие» или «дельные» люди самостоятельно осуществляют помощь богам в деле усовершенствования мироздания, а потому могут быть названы «подобными демонам».

Едва ли стоит сомневаться, что для Ямвлиха Сократ – именно такой, «подобный демону» человек. Его добродетель представляет собой одно из проявлений божественной силы. Учитывая теургический контекст последнего понятия, можно предположить, что Сократ расценивался Ямвлихом как теург – подобно всем почитаемым зрелыми неоплатониками персонажам античной истории. Отсюда следует, что этика в их представлениях о роли отдельных дисциплин в деле формирования подлинного мудреца становится и начальным пунктом этого движения, и его итогом. Но если в начальном пункте она является необходимым условием философской практики, то в конечном – достаточной причиной теургического обожения.

 

Любопытна сама история «проникновения» теургии в позднеантичную философию. Как известно, само слово «теург» возникает в теософской поэме «Халдейские оракулы», созданного неким Юлианом во второй половине II в. н. э. Это сочинение получило достаточно широкую известность в следующем, III в. Впрочем, едва ли следует считать Юлиана «изобретателем» теургических практик. Еще с эллинистических времен в античном мире распространяются имеющие, судя по всему, восточные корни, но адаптированные к реалиям традиционной греческой магии, магические практики, целью которых является вступление в контакт с божественными силами и использование их в прагматических целях (получение предсказания, избавление от сглаза, болезни и т.д.). Современные исследователи видят три разновидности магико-теургических практик: освящение статуй, которые могли бы выступить подобными посредниками, использование медиумов (и вообще, приведение кого-либо к медиумическому состоянию), а также достижение теургом божественного статуса.

Вера в эти практики обеспечивалась представлением о том, что боги могут выступить инструментами в руках искусного теурга. Едва ли следует выстраивать аналогии с древнеиндийскими преданиями о мудрецах-подвижниках, приобретавших богоравный статус или даже поднимавшихся выше богов. Скорее всего теургия опиралась на своеобразный низовой пантеизм: если все в мире взаимосвязано и любое действие несет в себе божественные причины, то маг в состоянии использовать эту взаимосвязь и даже принуждать божества к действиям, которые выгодны ему.

Такая трактовка отношений между человеком и высшими существами не могла положительно оцениваться платонической метафизикой. В «Государстве» Платон однозначно утверждает, что боги неаффицируемы, они занимают собственные места в небесном строе и не покидают их. Столь же неаффицируем и Ум-Перводвижитель Аристотеля. В связи с тем, что платонизм в первые века н.э. испытывал серьезное влияние со стороны «новооткрытого» Аристотеля, этот факт служил дополнительным аргументом против претензий низовой магии.

С другой стороны, следует отметить также, что II в. – это время, когда римские императоры (династия Антонинов) стремились сплотить государство на базе традиционных форм античного уклада жизни. Приветствовалась литература, театр, наука и образование. Официально восстанавливалось почитание старинных оракульных центров – в Дельфах, Кларосе и др. местах. Наоборот, приватная магия не приветствовалась – достаточно вспомнить историю Апулея.

Однако официальный уклад жизни не нашел широкой поддержки среди подданных – быть может, это стало одной из причин неожиданного кризиса, завершившего «золотой век» Антонинов. Нам хорошо известна история христианских общин, которые, хотя и стремились выглядеть «пристойно» в глазах римских властей, все-таки оказывались под преследованием, так как не вписывались в официальную идеологию. Широкое распространение магических практик и формирование теургической доктрины в сочинении Юлиана показывает, что и остальное население империи также не прониклось идеями правящей элиты.

Действительно, с III в. начинается упадок старинных религиозных центров, утрата интереса к «официальным» оракулам и существенная «децентрализация» религиозной жизни. Интересно, что в христианстве наоборот начинается четкая централизация – и не только на уровне церковной организации, религиозно-философской доктрины. Индивидуальное пророчество, резко ухудшившее свое реноме во времена движения Монтана, становится в христианстве маргинальным явлением и уже не способно угрожать его организационному единству.

При этом теургия по-прежнему не пользовалась симпатией со стороны интеллектуалов. Возможно, ее реноме портили фигуры, подобные Элагабалу, этому теургу на троне, жреца «Солнца Непобедимого», получившего посвящение еще в детстве.

И лишь Ямвлих Халкидский придал теургии респектабельный статус философского «богоделания», который оказался связан, как мы видели, с серьезными новациями в иерархии добродетелей и всей позднеантичной этике.

 

 


[1] Пер. М.Л. Гаспарова.

 

 НАЗАД К СПИСКУ ЛЕТНИХ ШКОЛ